понедельник, 7 августа 2017 г.

Совесть и права человека

Хочу предложить вашему вниманию фрагмент моей, пока еще не опубликованной, статьи по феноменологии прав человека


Настроенность гражданских и универсальных прав

Феномены открываются нам в конкретном расположении, настроенности присутствия (Хайдеггер 2015: 134-140). Настроенность (настроение) в отношении предмета сознания раскрывает его «первую сущность», или его чистое (допредикативное) «вот», «так оно есть» до всяческих толкований и «точек зрения».

Если настроенность что-то означает, то она имеет означающее, означаемое и смысл. Следовательно, она может быть проанализирована как высказывание в отношениях своих дессигнации, манифестации и сигнификации (Делез 2015: 23-25), которые логически основаны на смысле высказывания, «ради чего» его предмета, которое и есть его понимание. Таким образом настроенность предполагает понятность своего предмета. (Хайдеггер 2015: 142-143)

Настроенность явления универсальных прав человека описана во Всеобщей декларации как возмущение, шок или гнев (outrage) совести человечества «варварскими актами» (barbarous acts). Последние это, конечно же, военные преступления, пытки и геноцид двух мировых войн.

Разворачивание этой настроенности прав человека в ряд, включающий их дессигнацию, сигнификацию и манифестацию с пронизывающим эти элементы смыслом прав человека, мы начнем с вопроса: кто возмущается? И сразу же дадим на него очевидный ответ: возмущается совесть.

И здесь мы немедленно сталкиваемся с различием между правами Всеобщей декларации (универсальными правами) и правами эпохи Просвещения (гражданскими правами). Последние никогда не обосновывались совестью и прекрасно без нее обходились. Провозглашение естественных, неотчуждаемых и священных прав человека в документах американской и французской революций было торжеством представителей народа, а не возмущением совести. Последняя не упоминается в этих документах ни разу.

И. Кант описал это торжество как «всеобщее ликование и бескорыстное участие», вызванное верой в «необратимое более вспять шествие» человечества «к лучшему» через эволюцию «естественно-правового принципа» (Кант 2002: 202-204). Торжествующие представители народа хотели мира, безопасности и благополучия («счастья») и чтобы все это было обеспечено им разумно устроенными правительством и гражданским обществом Благополучие общности рассматривалось здесь как условие благополучия каждого, принадлежащего к ней и живущего по ее «простым и неоспоримым» правилам, человека

Совесть как манифестант универсальных прав человека

Напрашивающийся следом вопрос «Что такое совесть?» мы должны признать ложным. Во всех обыденных высказываниях о ней совесть «зовет», «упрекает», «предостерегает» и т. д. Она не что, а кто. Совесть субъектна. Манифестация — это желание или вера манифестанта, стоящая за высказыванием. Поэтому истинным вопросом о совести будет: Чего она хочет?

Совесть хочет обесценить наши ценности, конституирующие объекты наших желаний, и разрушить нашу веру во все, во что мы верим. Это тезис справедлив независимо от теоретических установок относительно совести. Будь то сократовский личный даймон, постоянно что-то запрещающий, но не говорящий, как следует поступить; или фрейдовская социальная «цензура», либо Глас Божий во всех его вариантах, совесть всегда задает вопросы, разоблачающие ценности, желания и подрывающие веру.

Ф.Ницше говорит о «формальной совести», «стадной совести» и еще тысячах «образцов, которым ты можешь следовать, повинуясь своей совести» (Ницше 2015-1: 108, 2015: 248-249), но за всеми этими проявлениями стоит одна, подлинная, «интеллектуальная совесть», которой, с одной стороны, нет у «большинства людей»: «для большинства нет ничего унизительного в том, чтобы просто верить во что-нибудь и жить сообразно этому, не задумываясь особо об исходных причинах, не взвешивая все за и против, не утруждая себя поиском каких бы то ни было аргументов». Но в каждом человеке, «если он человек», живет чувство возмущения: «Но стоять среди этой rerum concordia discors, среди всей чудесной неопределенности и многосмысленности существования и не вопрошать, не трепетать от страсти и удовольствия самого вопрошания, даже не испытывать ненависти к вопрошающему, а лишь вяло, пожалуй, над ним потешаться – вот что ощущаю я постыдным, и именно этого ощущения ищу я прежде всего в каждом человеке». (Ницше 2015: 34)

Желание совести состоит в том, чтобы задавались вопросы и когда они не задаются, она возмущается. При этом сама совесть не задает никаких вопросов. Она молчит и своим молчанием зовет к вопрошанию того, к кому обращается. (Хайдеггер 2015: 273)

Совесть и гражданские права

О чем вопросов желает совесть? О вере, составляющей основания жизни вопрошающих, об исходных основаниях поведения человека в мире. Это не что иное, как хабитус Бурдье. Это то, о чем спрашивать опасно, потому что всякий вопрос предполагает возможность отрицательного ответа и, следовательно, возможность для спрашивающего встать перед фактом несуществования и бессмысленности образа жизни и поведения той общности, к которой он принадлежит.

Не удивительно поэтому, что гражданские права не только не открывают и не защищают, но и прямо запрещают (исключают) возможность задавания подобных вопросов. «Общественные отличия могут быть основаны только на общей пользе». «Свобода состоит в возможности делать все, что не вредит другому». Наконец, «Закон имеет право запрещать только вредные для общества действия» - гласит Декларация прав человека и гражданина 1789 г.

Поскольку вопросы о принятых в данном обществе основаниях действия индивидов могут поставить под сомнение надежность принятых способов коммуникации и обоснованность социальных ожиданий, они могут его просто парализовать. Поэтому они не ведут к общей пользе и могут быть вредны для общества. По той же причине они могут быть вредны для других и, соответственно, противоречить гражданской свободе.

Но дело не только в угрозе быть наказанным по закону за следование желанию совести. В средней повседневности индивид сам откажется от следования ему, так как это поставило бы его вне общности и лишило бы его самого ориентации в мире, то есть понимания тех возможностей, которые предоставлены ему в его мире. Такая перспектива страшна сама по себе. Именно поэтому «обычный» индивид в «обычных» обстоятельствах стремится избежать зова совести. Если же избежать не удается, то воспринимает его как наказание и мучение, грызение, суд и наказание, то есть как страдание. А страдание противоположно счастью, поэтому в, нацеленном на последнее, концепте гражданских прав совести не место.

Однако здесь есть одно исключение, которое не только подтверждает, но и проясняет правило. Речь идет о «свободе совести» - общепризнанном праве из корпуса гражданских прав. Оно подразумевает, прежде всего и преимущественно, возможность граждан выбирать и исповедовать любую религию, или не исповедовать никакой религии вообще. Сам термин «свобода совести» стал поздним эквивалентом «веротерпимости». Религия, как источник понимания «первых причин» жизни и основание веры, может быть областью, где задаются желаемые совестью вопросы.

Но свобода вероисповедания в правовой демократической общности, по словам Ю. Хабермаса, может быть допущена только лишь, если религия отказывается от своих притязаний на «авторитет структурировать некую жизненную форму в целом» в пользу «более крупной политической общности». Религия, если она претендует на толерантность со стороны государства и иноковерующих (неверующих), в секулярном обществе позволительно репрезентовать только «ценностную ориентацию», существующую наряду с другими ценностными ориентациями, но не истину, определяющую «общий настрой» политической общности относительно суждений, касающихся справедливости и фактических суждений. В противном случае, если индивид «обретает свое этическое самопонимание из истин веры, притязающих на универсальную значимость», правовое демократическое общество должно отказать ему в свободе совести. (Хабермас 2011: 244-246). Но в таком случае религия, по своему содержанию, перестает быть религией, а совесть — совестью. Религия, которая не претендует на универсальную истину — это кофе без кофеина. Также как и совесть, «освобожденная» от желания вопрошать об истине. 

Ориентация на гражданские права подвергает совесть смысловому сжатию и опустошению. Ее осмысленность сжимается до ограниченного региона жизненного мира, маркируемого как религия, или этика. Одновременно из желаемых совестью вопросов изымаются вопросы об истине. В результате появляется формальная совесть. Этот ницшеанский (и гегелевский) термин следует здесь понимать буквально — совесть теряет собственный смысл, превращается в почти пустую форму. Формальная совесть — это совесть индивида. И это еще одно смысловое сужение совести в ориентации на гражданские права. Он обладает способностью различать добро и зло, но не может решать об истинности того, что он считает добром или злом и не желает об этом решать. Это ему просто не нужно как индивиду. 

Напротив, манифестантом универсальных прав является подлинная совесть, имеющая собственное содержание (наполненная собственным смыслом). Не случайно во Всеобщей декларации речь идет не о совести индивида, а о совести человечества. Последний термин следует считать удачным лишь в той мере, в какой он указывает на отличие истинной (в гегелевском смысле — совесть, которая «выражает утверждение, что то, что она знает и волит таковым, поистине есть право и долг» (Гегель 1934:157) совести от формальной совести индивида.

Литература


Гегель Г. Философия права. М.: Соцэкгиз, 1934
Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Академический проект, 2015
Делёз Ж. Логика смысла. М.: Академический проект, 2015
Кант И. Спор факультетов. Калининград: Издательство КГУ, 2002
Ницше Ф. Веселая наука. СПб.: Азбука, 2015
Ницше Ф. По ту сторону добра и зла: Прелюдия к философии будущего. СПб.: Азбука, 2015-1

Хабермас Ю. Между натурализмом и религией. Философские статьи. М.: Издательство «Весь мир», 2011